Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
19 >
требуют от нас, чтобы мы оставили за порогом и всякую пошлость житейскую,
потому что "житейские попечения", которые требуется отложить, также
утверждают господство сытой плоти. Пока мы не освободимся от ее чар икона
не заговорит с нами. А когда она заговорит, она возвестит нам высшую радость
-- сверхбиологический смысл жизни и конец звериному царству.
Радость эта выражается нашим религиозным искусством не в словах, а в
неподражаемых красочных видениях. Из них наиболее яркое и радостное -- то
самое, в котором раскрывается во всей своей полноте новое жизнепонимание,
идущее на смену зверопоклонству -- видение мирообъемлющего храма. Здесь
самая скорбь претворяется в радость. Как уже было сказано раньше, в
иконописи человеческий образ как бы приносит себя в жертву архитектурным
линиям. И вот мы видим, как храмовая архитектура, которая уносит человека
под небеса, оправдывает эту жертву. Да будет мне позволено пояснить эту
мысль несколькими примерами.
Быть может, во всей нашей иконописи нет более яркого олицетворения
аскетической идеи, нежели лик Иоанна Крестителя. А между тем именно с
именем этого святого связан один из самых жизнерадостных памятников нашей
религиозной архитектуры -- храм св. Иоанна Предтечи в Ярославле. И именно
здесь всего легче проследить, как скорбь и радость соединяются в одно
храмовое и органическое целое.
Соединение этих двух мотивов выражается в самом иконописном
изображении святого, о чем мне пришлось уже вскользь говорить в другом
месте. С одной стороны, как Предтеча Христов, он олицетворяет собою идею
отречения от мира: он готовит людей к восприятию нового смысла жизни
проповедью покаяния, поста и всяческого воздержания; эта мысль передается в
его изображении его изможденным ликом с неестественно истонченными руками
и ногами. С другой стороны, именно в этом изнурении плоти он находит в
себе силу для радостного духовного подъема: в иконе это выражается