Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
23 >
вполне уместно и допущено, вероятно, не без умысла. Ведь предметом
изображения здесь и на самом деле служит не та тварь, которую мы знаем;
упомянутые львы, несомненно, предображают новую тварь, восчувствовавшую над
собой высший, сверхбиологический закон: задача иконописца тут -- изобразить
новый, неведомый нам строй жизни. Изобразить его он может, конечно, только
символическим письмом, которое ни в каком случае не должно быть копией с
нашей действительности.
Основной пафос этого символического письма особенно ярко раскрывается в
тех иконах, где мы имеем противоположение двух миров -- древнего космоса,
плененного грехом, и мирообъемлющего храма, где этот плен окончательно
упраздняется. Я говорю о часто встречающихся в древней новгородской
живописи изображениях "царя космоса", которые имеются, между прочим, в
петроградском музее императора Александра III и в старообрядческом храме
Успения Святой Богородицы в Москве. Икона эта разделяется на две части:
внизу в подземелье, под сводом, томится пленник -- "царь космос" в короне;
а в верхнем этаже иконы изображена Пятидесятница: огненные языки нисходят на
апостолов, сидящих на престолах во храме Из самого противоположения
Пятидесятницы космосу царю видно, что храм, где восседают
апостолы,
понимается как новый мир и новое царство: это -- тот
космический идеал,
который должен вывести из плена действительный космос; чтобы дать в себе
место этому царственному узнику, которого надлежит освободить, храм должен
совпасть со вселенной: он должен включить в себя не только новое небо, но и
новую землю. И огненные языки над апостолами ясно показывают, как понимается
та сила, которая должна произвести этот космический переворот.
Здесь мы подошли к центральной идее всей русской иконописи. Мы видели,
что в этой иконописи всякая тварь в своей отдельности -- человек, ангел,
мир животный и мир растительный -- подчиняется общему архитектурному