Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
37 >
яркий одухотворенный образ Божьей грозы и сверкающей с неба молнии. Но
опять-таки и здесь мы видим аскетического всадника, управляющего
одухотворенным конем. Конь этот -- явление не стихийной, а сознательной,
зрячей силы; это ясно изображено в духовном выражении его глаз,
которые
устремлены не вперед, а назад, на всадника, словно они ждут от него
какого-то откровения. Кроме того, и здесь над грозою и вихрем иконописец
видит благословляющую с неба десницу, которой подчиняются и всадник и конь.
Наконец, ту же победу над языческим понимаем неба мы находим и в
иконах Флора и Лавра. Когда мы видим этих святых среди многоцветного табуна
коней, играющих и скачущих, может показаться, что в этой жизнерадостной
картине мы имеем посредствующую ступень между иконописным и сказочным
стилем. И это -- в особенности потому, что именно Флор и Лавр более, чем
какие-либо другие святые, сохранили народный русский, даже прямо
крестьянский облик; но и они, властвуя над конями, сами, в свою очередь,
имеют своего руководящего ангела, изображаемого на иконе. Еще поучительнее
поясные их изображения у С. П. Рябушинского. Там их ясные, русские глаза
просветляются тем молитвенным горением, которое уносит их в запредельную,
бесконечную высь и даль. Не остается никакого сомнения в том, что они -- не
самостоятельные носители силы небесной, а только милосердные ходатаи о
нуждах земледельца, потерявшего или боящегося потерять свое главное
богатство -- лошадь. Здесь опять-таки -- то же гармоническое сочетание
отрешения от здешнего и моления о здешнем, тот же
недвижный покой,
снисходящий к человеческой мольбе о хлебе насущном.
Я уже сказал, что другое отличие вышеназванных святых от языческих
человекобогов -- в их подчинении храмовому целому, или, что то же, в их
архитектурной соборности. Каждый из них имеет свое особое, но всегда
подчиненное место в той храмовой иконописной лестнице, которая восходит ко