Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
39 >
мир. И что же! Он видит там блистающие золотыми солнечными лучами крылья
трех ангелов: они сидят за накрытым столом, уставленным яствами. То --
Божья трапеза Святой Троицы, в этом самом образе явившейся Аврааму. И
всякий раз, когда перед иконописцем приподнимается завеса, скрывающая от
нас горний мир, он видит там то же солнечное блистание горящего,
искрящегося неба.
Мы можем наблюдать совершенно то же явление, когда в иконописном
изображении соприкасается с небом другой, противоположный конец
общественной лестницы Молится нищий, молится и царь; окно в другой мир
открывается обоим, но неодинаково в обоих случаях его явление. В последнем
случае задача иконописца -- неизмеримо труднее и сложнее, ибо здесь краса
небес выступает уже не на сером, будничном фоне она вступает в спор с земным
великолепием и блеском царского одеяния.
В московском Румянцевском музее в отделе древностей есть икона
ярославского письма XVII века, где мы находим замечательное решение этой
задачи. То князь Михаил Ярославский, в предстоянии Облачному Спасу.
Роскошный узор царственной парчи выписан с поразительной яркостью и вместе
с тем с какой-то умышленной тщательностью, которая подчеркивает мелочность
мишурного земного великолепия. Это -- вполне правильное, реальное
изображение царского облачения. И что же! Это массивное царское золото в
иконе побеждено и посрамлено простыми и благородными воздушными линиями
Облачного Спаса с немногими золотыми блестками. Всякая просящая и ищущая
душа находит в небесах именно то, чего ей недостает и чем она спасается.
Нищий юродивый -- страдалец и постник -- видит там нездешнюю роскошь
Божественной трапезы. А царь, возносясь молитвой к небесам, освобождается
там от тяжести земного богатства и, в предстоянии Облачному Спасу, обретает
легкость духа, парящего над облаками.
Так отражается в нашей древней иконописи жизненное соприкосновение с