Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
4 >
завершаются этим апофеозом злого начала, то где же тот смысл жизни, ради
которого мы живем и ради которого стоит жить? Я воздержусь от собственного
ответа на этот вопрос. Я предпочитаю напомнить то его решение, которое было
высказано отдаленными нашими предками. То были не философы, а духовидцы. И
мысли свои они выражали не в словах, а в красках. И тем не менее их живопись
представляет собою прямой ответ на наш вопрос. Ибо в их дни он ставился не
менее резко, чем теперь. Тот ужас войны, который мы теперь воспринимаем так
остро, для них был злом хроническим. Об "образе зверином" в их времена
напоминали бесчисленные орды, терзавшие Русь. Звериное царство и тогда
приступало к народам все с тем же вековечным искушением: "все сие дам тебе,
егда поклонишися мне".1
Все древнерусское религиозное искусство зародилось в борьбе с этим
искушением. В ответ на него древнерусские иконописцы с поразительной
ясностью и силой воплотили в образах и красках то, что наполняло их душу,
-- видение иной жизненной правды и иного смысла мира. Пытаясь выразить в
словах сущность их ответа, я, конечно, сознаю, что никакие слова не в
состоянии передать красоты и мощи этого несравненного языка религиозных
символов.
II
Сущность той жизненной правды, которая противополагается древнерусским
религиозным искусством образу звериному, находит себе исчерпывающее
выражение не в том или ином иконописном изображении, а в древнерусском храме
в его целом. Здесь именно храм понимается как то начало, которое должно
господствовать в мире. Сама вселенная должна стать храмом Божиим. В храм
должны войти все человечество, ангелы и вся низшая тварь. И именно в этой
идее мирообъемлющего храма заключается та религиозная надежда на грядущее
умиротворение всей твари, которая противополагается факту всеобщей войны и
всеобщей кровавой смуты. Нам предстоит проследить здесь развитие этой темы
в древнерусском религиозном искусстве.