Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
41 >
светло-голубых, бирюзовых и даже зеленоватых. Нам, жителям севера, очень
часто приходится наблюдать эти зеленоватые тона после захода солнца. Но
голубым представляется лишь тот общий фон неба, на котором
развертывается
бесконечное разнообразие небесных красок -- и ночное звездное блистание, и
пурпур зари, и пурпур ночной грозы, и пурпуровое зарево пожара, и
многоцветная радуга, и, наконец, яркое золото полуденного, достигшего
зенита, солнца.
В древнерусской живописи мы находим все эти цвета в их символическом,
потустороннем применении. Ими всеми иконописец пользуется для
отделения
неба запредельного от нашего, посюстороннего, здешнего плана
существования.
В этом -- ключ к пониманию неизреченной красоты иконописной символики
красок.
Ее руководящая нить заключается, по-видимому, в следующем.
Иконописная
мистика -- прежде всего солнечная мистика в высшем, духовном значении
этого слова. Как бы ни были прекрасны другие небесные цвета все-таки золото
полуденного солнца -- из цветов цвет и из чудес чудо. Все прочие краски
находятся по отношению к нему в некотором подчинении и как бы образуют
вокруг него "чин". Перед ним исчезает синева ноч ная, блекнет мерцание звезд
и зарево ночно го пожара. Самый пурпур зари -- только предвестник солнечного
восхода. И наконец, игрою солнечных лучей обусловливаются все цвета радуги:
ибо всякому цвету и свет) на небе и в поднебесье источник -- солнце.
Такова в нашей иконописи иерархия красок вокруг "солнца незаходимого".
Нет того цвета радуги, который не находил бы себе места в изображении
потусторонней Божественной славы. Но изо всех цветов один только золотой,
солнечный обозначает центр Божественной жизни, а все прочие ее
окружение.
Один Бог, сияющий "паче солнца", есть Источник царственного света. Прочие
цвета, Его окружающие, выражают собою природу той прославленной твари
небесной и земной, которая образует собою Его живой, нерукотворенный храм.