Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
50 >
изображение тех чувств, которые вызываются этим откровением света в святых,
озаренных душах. Тут нам приходится отметить одну из самых парадоксальных
черт русской иконописи.
Казалось бы, световая радуга и полуденное сияние, окружающее
евангелистов, есть прежде всего -- праздник для глаза. И
однако,
всмотритесь внимательно в позы евангелистов: всем существом своим они
выражают настроение человека, который смотрит, но не видит, ибо он весь
погружен в слух и в записывание слышанного. Посмотрите на
дугообразно
согнутые спины этих пишущих апостолов: это -- позы покорных исполнителей
воли Божией, пассивных человеческих орудий откровения. В изображениях
евангелиста Иоанна, наиболее ярких и наиболее мистических изо всех, а
потому и наиболее типичных для русского религиозного миро-чувствия,
эта
черта подчеркивается еще одной замечательной подробностью.
Иоанн не пишет, а диктует своему ученику Прохору. Мы видим у него
тот
же изгиб спины человека, беззаветно отдающегося откровению. И что же,
этот
диктующий учитель Слова находит себе послушное орудие в лице ученика,
который всей своей позой выражает безграничную, слепую покорность:
это --
как бы человеческое эхо апостола, которое безотчетно его повторяет и
бессознательно воспроизводит, а иногда даже преувеличивает самый изгиб его
спины.
Но не в одной этой покорности выражается психология человеческой души,
переживающей процесс откровения. Высшим обнаружением этой психологии
является, без сомнения, mom внутренний слух, которому дано слышать
неизреченное. Этот слух в нашей иконописи передается весьма
различными
способами. Иногда это -- поворот головы евангелиста, оторвавшегося от
работы, к невидимому для него свету или гению-вдохновителю; поворот --
неполный, словно евангелист обращается к свету не взглядом, а
слухом.
Иногда это даже не поворот, а поза человека, всецело углубленного в себя,