Библиотека культуролога

51 >

слушающего какой-то внутренний, неизве­стно откуда  исходящий голос, который
не может  быть  локализован в  пространстве.  Но  всегда  это 
прислушивание
изображает­ся в иконописи как поворот  к  невидимому. Отсюда  у евангелистов
это потустороннее выражение очей, которые не видят окружа­ющего.
     Самый  свет,  которым они освещены, по­лучает, через сопоставление с их
фигурами, своеобразное  символическое  значение. Это радужное  и  полуденное
сияние, которое вос­принимается не зрением апостолов, а как бы их внутренним
слухом, --  тем  самым одухот­воряется: это -- потусторонний, звучащий 
свет
солнечной мистики,  преобразившейся в мистику  светоносного  Слова.  Недаром
Слово в Евангелии Иоанна именуется све­том, который во тьме светит.
     В  этом  отнесении  всех  красок,   составля­ющих  красу  творения,   к
потустороннему смыслу вечного Слова заключается источ­ник всей лирики  нашей
иконописи и всей ее драмы.
     Навстречу  восходящему  солнцу  Еванге­лия  поднимается вся та 
светлая
радость  жиз­ни,  какая  есть  в человеке.  При  свете этих  весенних  лучей
окрыляется  и получает  бла­гословение  свыше  самая  человеческая  лю­бовь.
Иконописец не только знает этот чис­тый подъем  земной  любви, он  воспевает
ему радостные гимны. Это -- не ночное  соловьиное  пение,  а солнечный  гимн
жаворонка с его подъемом в темно-синюю высь.
     На пороге евангельского откровения, в  самом преддверии Нового  Завета,
помеща­ется эта прославленная  иконописцем  святая, но  тем  не менее  чисто
человеческая любовь  Иоакима  и  Анны.6*  В богородичных иконах с
житием  мы  находим  вокруг  главной  иконы ряд  маленьких  изображений, где
воспроиз­водится   ряд   стадий   этой  любви.  Особенно  художественны  эти
воспроизведения  в  заме­чательной  иконе  новгородского  письма  XVI   века
"Введение во  храм с житием" (в москов­ской коллекции А. В. Морозова). Здесь
в  пер­вом  изображении  мы видим, как  первосвя­щенник  изгоняет  из  храма

Следующая

51 >