Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
53 >
любви требуется величайшая из жертв: она должна сама себя
принести в
жертву. Вот почему в нашей иконописи прекрасная идиллия
земного
посюстороннего счастья не переходит грани между Новым и Ветхим Заветом.
Это
-- как бы пограничное явление -- лирическое вступление к последующей
новозаветной драме.
Самый подъем земной любви навстречу запредельному откровению здесь
неизбежно готовит трагическое ее столкновение с иною, высшею любовью, ибо
эта высшая любовь в своем роде так же исключительна, как и земная любовь;
она тоже хочет владеть человеком всецело без остатка.
Иконописец усматривает зарождение этой Арамы в самом начале
евангельского благовествования, тотчас вслед за появлением первого
весеннего луча Благовещения. Она происходит в душе Иосифа -- мужа Марии.
Века проходили равнодушно мимо этого старческого образа: его почти не
замечали, ибо внимание наблюдателей устремлялось к одному всепоглощающему
центру -- к чудесному рождению от Девы. Только иконопись русская, следуя
весьма несовершенным образцам иконописи греческой, проникновенно заглянула
ему в душу и совершила изумительное открытие.
Эта иконопись, воспевшая счастье Иоаки-ма и Анны, всем существом своим
почувствовала, что в душе праведного Иосифа живет все то же человеческое,
чересчур человеческое понимание любви и счастья, усугубленное
ветхозаветным миропониманием, считавшим бесплодие за бесчестие. Тайна
рождения "от Духа Свята и Марии Девы" в рамки этого понимания не
умещается, а для ветхозаветного миропонимания это --
катастрофа,
совершенно невообразимый переворот космический и нравственный в одно и то
же время. Как же вынести простой, бесхитростной человеческой душе Иосифа
тяжесть столь безмерного испытания! В стране, где за бесплодие выгоняют из
храма, голос с неба призывает его быть блюстителем девства обрученной ему
Марии. Русский иконописец, у которого оба эти мотива сталкиваются иногда