Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
55 >
Благовещенского собоpa), где у "пастуха" намечаются еле заметные рожки.
Здесь поразительна не только глубина проникновения в человеческую душу,
но в особенности широта художественного обобщения и необычайная смелость
крылатой мысли, которая поднимается в сверхсовременную высь, а потому
перелетает через века! В лице Иосифа иконопись угадала не индивидуальную, а
общечеловеческую, мировую драму, которая повторялась и будет повторяться из
века в век, доколе не получит окончательного разрешения трагическое
столкновение двух миров, ибо она -- всегда одна а та же. Уже шесть
веков
прошло со времени появления лучших новгородских изображений "Рождества", а
сущность искушения не изменилась. На доводе пастуха утверждается в наши
дни вся рационалистическая критика, неустанно повторяющаяся: нет иного
мира, кроме видимого нами, здешнего, посюстороннего, а потому нет и иного
способа рождения, кроме естественного Рождения от плотских родителей. "Зрак
раба", прикрывающий явление Божества, остается, таким образом, неразгаданным
попрежнему, а вторжение потустороннего наш мир вызывает все ту же бурю и
бунт. Бурю эту с особой силой переживает всякий монах, ради Христа
отрекающийся от всякой любви мирской; не потому ли она так непосредственно
понятна и близка иконописцу?
Так или иначе -- в иконописи отражаетеся та борьба двух миров и двух
мирочувствий, которая наполняет собою всю историю человечества. С одной
стороны, мы видим миропонимание плоскостное, все сводящее к
плоскости
здешнего. А с другой, противоположной стороны, выступает то
мистическое
мирочувствие, которое видит в мире и над миром великое множество сфер,
великое многообразие планов бытия и непосредственно ощущает возможность
перехода из плана в план.
И может быть, самая трогательная, самая привлекательная черта тех
иконописных изображений, где выразилось это понимание мира, заключается в
любовном, глубоко христианском отношении к тому несчастному, который