Евгений Трубецкой. Три очерка о русской иконе -
92 >
хватило этого высокого духовного подъема. Достигнутые за это время мирские
успехи России таили в себе опасные искушения. В XVI веке уже начало
понижаться настроение и люди стали подходить к иконе с иными требованиями.
Рядом с произведениями великими, гениальными в иконописи XVI века
стало появляться все больше и больше таких, которые носят на себе явную
печать начинающегося угасания духа. Попадая в атмосферу богатого двора,
икона мало-помалу становится предметом роскоши; великое искусство начинает
служить посторонним целям и вследствие этого постепенно извращается,
утрачивает свою творческую силу. Внимание иконописца XV века, как сказано,
всецело устремлено на великий религиозный и художественный замысел. В XVI
веке оно видиmo начинает отвлекаться посторонними соображениями. Орнамент,
красота одежды святых, роскошные украшения престола, на котором сидит
Спаситель, вообще второстепенные подробности видимо начинают интересовать
иконописца сами по себе, независимо от того духовного содержания, которое
выражается здесь формами и красками. В результате получается живопись
чрезвычайно тонкая и изукрашенная, подчас весьма виртуозная, но в- общем
мелочная: в ней нет ни глубины чувства, ни высоты духовного полета: это --
мастерство, а не творчество. Такое впечатление производит большая часть так
называемых строгановских и московских писем.
Отсюда переход к богатым золотым окладам естественен и понятен. Раз
икона ценится не как художественное откровение религиозного опыта, не как
религиозная живопись, а как предмет роскоши, то почему не одеть ее в
золотую одежду, почему не превратить в произведение ювелирного искусства в
буквальном значении этого слова. В результате получается нечто еще худшее,
чем превращение иконы в черную, обуглившуюся доску: благодать дивных
художественных откровений, рождавшихся в слезах и молитве, закрывается
богатой чеканной одеждой, произведением благочестивого безвкусия. Этот