Вадим Руднев. Словарь культуры XX века -
37 >
оборотничеством (все сказанное превращается в действительность,
но в наиболее искаженном, нелепом и неузнаваемом виде);
провокативностью (склонностью к издевательству,
глумлению, юродству).
Все эти свойства русского литературного языка естественным
образом объединяются в феномене русской литературы, которая в
период своей зрелости, то есть в ХIХ веке, становится мощным
орудием воздействия на реальность (идея в целом для ХХ в.
вполне характерная - см. реальность, текст, абсолютный
идеализм, "Бледный огонь", "Хазарский словарь"), но самое
интересное, что, высказывая все эти идеи, Галковский, так
сказать, вовсе не шутит - это своеобразная, пусть и изложенная
на страницах философского романа, чудовищная "философия истории
литературы".
Самая главная мысль - что литература, обладающая такой
мощной креативностью (а то, что литература в России ХIХ в.
заменила философию и чрезвычайно сильно воздействовала на
реальность, не вызывает сомнений; достаточно вспомнить,
например, "учебник жизни" - "Что делать?" Н.Г. Чернышевского),
должна отвечать за то, какую действительность она построила
(ср. гипотеза лингвистической относительности).
По Галковскому, так называемое революционное движение в
России было цепью взаимных провокаций, предательств и
карнавалов (см. карнавализация): вначале революционеров
"придумало" царское правительство, чтобы отвлечь общество от
реально казавшихся ему (правительству) вредными идей
славянофилов; потом эти "выдуманные революционеры", по законам
русского языка, превратились в настоящих, но извращенных
"бесов" и проникли в правительство, а оттуда сами создавали
"реакционеров", чтобы было над кем устраивать террористические
побоища. Интересна фраза Галковского о Достоевском, которого он
- одного из немногих русских писателей - принимает всерьез:
"Если бы Достоевского, - пишет Галковский, - расстреляли в