Георгий Почепцов. История русской семиотики до и после 1917 года -
57 >
Действенное слово не предрешает движения, но завершает его.
Действенный поэт в моменты высшего пантомимического напряжения подсказывает
слова актеру, и эти слова венчают триумфальную пантомиму, бросают в
подготовленный жестом зрительный зал конкретизацию этого жеста"
(Бонч-Томашевский М.М. Театр и обряд //Маски. - 1912 -1913. ~ No 6.
С. 15). Позднее мы еще вернемся к этой проблеме в концепции
В.Э.Мейерхольда.
Многоголосие театрального действа получает все более тонкое
разграничение. В исследовании А.А.Архангельского слово получает еще
более вторичные функции. Он пишет:
"Но разве можно описать в слове все те тончайшие нюансы, которые
окружают проявления человеческой психики ? Разве
предыстория семиотики в России 52
можно словом передать всю бездну гнева, или всю силу любви, или весь
ужас ревности? Слово есть условный знак, принятый миллионами, и поэтому
слово определяет только характерное в данном переживании. Музыка и жест как
более абстрактные формы призваны с высшей силой звучать тогда, когда
бессильно слово. Когда слово не может выразить всю полноту чувств,
переживаемых актером, наступает черед музыки и жеста, которые таят в себе
неисчерпаемый источник тончайших извивов человеческого духа"
(Архангельский А.А. Музыка и ритм сценического действия // Маски. --
1912-1913. - No 6. С.23).
Интересное, целиком семиотическое разграничение обряда и игры
предлагает М.М.Бонч-Томашевский. "По существу обряд есть не то, что
мы хотим показать другим, но то, с помощью чего мы выявляем наши сокровенные
желания, нашим интимнейшие просьбы и скорби. Обрядовое слово не
предназначено для людей -- через их головы оно говорит божеству, пытается
его умилостивить, благодарит за помощь, просит поддержки. Обрядовый жест
построен на двух основах: жест вверх -- вздымание рук, возведение глаз --