Георгий Почепцов. История русской семиотики до и после 1917 года -
86 >
обладает этой второй стороной. "Швейк" Гашека отражает ее
имперский компонент 77
сходно с многочисленностью анекдотов советского времени. Там фигура
императора Франца Иосифа однотипна фигуре Брежнева как объекта для осмеяния.
Параллельная анекдотическая история существует как во времена советской
империи, так и во времена российские (иногда порождая даже особый остров
абсурда типа правления Павла). Это объяснимо, поскольку имперские тексты
обладают усиленной знаковостью, что в свою очередь позволяет их легко
обыгрывать. Для советской действительности такими анекдотическими величинами
стали Брежнев, Чапаев, в меньшей степени -- Ленин, Хрущев, Сталин. Т.е.
герои последнего времени дают больше простора для деятельности, поскольку
тексты возвышаются так же, как в первоначальном периоде, а герои,
описываемые в них, калибром поменьше.
Отсюда вытекает следующее правило для империй -- им не удается создание
единого Языка. Императорская склонность к возвеличиванию себя, к
гигантомании, обрекает империю на порождение фиктивных кодов. Они есть и
поддерживаются аппаратом подавления. Они активно порождаются аппаратом
восхваления. Но живут они только тогда, когда осуществляется их постоянная
подпитка "государственной энергией". Исчезновение империи (этого силового
агрегата подобных текстов) сразу же уничтожает эти тексты в их задуманном
функционировании. При этом тексты второго рода -- тексты осмеяния --
странным образом сами становятся выразителями эпохи. Ср. роль "Двенадцати
стульев" Ильфа и Петрова в эпоху до- и постсоветскую. Или анекдот в
результате может стать определенным доказательством, характерной деталью
эпохи.
Потерпев неудачу, империя все равно продолжает свое существование в
фиктивном режиме пространства и времени. Ведь питается она все равно не
естественными, а вынужденными овациями, поскольку только овации (или
продолжительные аплодисменты) записаны в ее кодах в качестве основного