К.С.Станиславский. Работа актера над собой -
46 >
лишь силился поверить тому, что нахожусь в своей комнате, но это не убеждало
меня, а лишь мешало игре. Шустов знал уже весь текст наизусть, а я принужден
был то читать роль по тетрадке, то передавать своими словами приблизительный
смысл того, что мне запомнилось. К удивлению, текст мешал мне, а не помигал,
и я охотно обошелся бы без него или сократил его наполовину. Не только слова
роли, но и чуждые мне мысли поэта и указанные им действия стесняли мою
свободу, которой я наслаждался во время этюдов дома.
Еще неприятнее было то, что я не узнавал своего голоса. Кроме того,
оказалось, что ни мизансцена, ни образ, установившиеся у меня при домашней
работе, не сливались с пьесой Шекспира. Например, как втиснуть в
сравнительно спокойную начальную сцену Яго и Отелло яростный оскал зубов,
вращение глаз, "тигриные" ухватки, которые вводят меня в роль. Но отрешиться
от этих приемов игры дикаря и от созданной мною мизансцены не удалось,
потому что у меня не было взамен ничего другого. Я читал текст роли - особо,
играл дикаря - особо, без связи одного с другим. Слова мешали игре, а игра
словам: неприятное состояние общего разлада.
Опять я не нашел ничего нового при домашней работе и повторял старое,
что меня уже не удовлетворяло. Что это за повторение одних и тех же ощущений
и приемов? Кому они принадлежат-мне или дикому мавру? Почему вчерашняя игра
похожа на сегодняшнюю, а сегодняшняя на завтрашнюю? Или мое воображение
иссякло? Или в моей памяти нет материала для роли? Почему вначале работа шла
так бойко, а потом остановилась на одном месте?
Пока я так рассуждал, а соседней комнате хозяева собрались к вечернему
чаю. Чтобы не привлекать к себе ни внимания, мне пришлось перенести свои
занятия в другое место комнаты и говорить слова, роли как можно тише. К
моему удивлению, эти ничтожные перемены оживили меня, заставили как-то
по-новому отнестись к моим этюдям и к самой роли.
Секрет открыт. Он в том, что нельзя долго застревать на одном, без