К.С.Станиславский. Работа актера над собой -
54 >
который я делал и тут же критиковал Я краснел, стискивал пальцы ног, рук и
со всей силой вдавливал себя в спинку кресла. От беспомощности и конфуза
мною вдруг овладела злоба. Сам не знаю на кого - не то на себя, не то на
зрителей. При этом я на несколько минут ощутил независимость от всего
окружающего и сделался безудержно смелым. Знаменитую фразу: "Крови. Яго,
крови!" я извергнул из себя помимо воли. Это был крик исступленного
страдальца. Как это вышло - сам не знаю. Может быть, я почувствовал в этих
словах оскорбленную душу доверчивого человека н искренне пожалел его. При
этом трактовка Отелло, сделанная недавно Пущиным, воскресла в памяти с
большой четкостью и заволновала чувство.
Мне почудилось, что зрительный зал на секунду насторожился и что по
толпе пробежал шорох, точно порыв ветра по верхушкам деревьев.
Лишь только я почувствовал одобрение, во мне закипела такая энергия,
которую я не знал. куда направить. Она несла меня. Не помню, как я играл
конец сцены. Помню только, что рампа, черная дыра портала исчезли из моего
внимания, что я освободился от всякого страха и что на сцене создалась для
меня новая, неведомая мне, упоительная жизнь. Не знаю более высокого
наслаждения, чем эти несколько минут, пережитых мною на подмостках. Я
заметил, что Пашу Шустова удивило мое перерождение, Я зажег его, и он
заиграл с большим одушевлением.
Занавес задвинулся, и в зрительном зале зааплодировали. На душе у меня
стало легко и радостно. Вера в свой талант сразу окрепла. Появился апломб.
Когда я победоносно возвращался со сцены в уборную, мне казалось, что все
смотрят на меня восторженными глазами.
Принарядившись и приосанившись, как подобает гастролеру, я важно и, как
вспоминается мне сегодня. с неумело напущенным на себя безразличием вошел в
антракте в зрительный зал. К моему удивлению, там не было праздничного
настроения, не было даже полного освещения, как полагается на "всамделишнем"