Анатолий Вержбицкий. Творчество Рембрандта -
80 >
широкополой шляпой. С изящными закрученными вверх усиками и с наивным,
словно изумленным своей собственной добропорядочностью взглядом молодого
бюргера.
Другой в Пти Палеер, в Париже, изображает чудесным образом
преобразившегося Рембрандта во весь рост, в пышной, фантастической одежде,
восточном тюрбане с торчащим вверх птичьим пером, с густыми распущенными
волосами, ниспадающими за плечи в торжественной высокомерной позе восточного
владыки, царственно опирающегося левой рукой на высокий тонкий царский жезл,
с лохматым пуделем на первом плане у своих ног.
Уже самое существование этих двух почти одновременно написанных
автопортретов говорит о внутренних противоречиях художника, о своеобразной
раздвоенности его мировосприятия, о его восхищении великолепием
амстердамского патрицианского быта и вместе с тем об ироническом, иногда
почти гротескном вызове этому быту.
Подобно бунтарям-романтикам девятнадцатого века, Делакруа, Байрону или
Лермонтову, увлекавшимся Востоком как красивой, необычной жизнью, куда они
спасались от недовольства окружающим, Рембрандт обращался к восточному миру,
потому что он вносил частицу чудес тысячи и одной ночи в серую монотонность
голландских будней. Его мастерство, его краски, дивное освещение, которое он
создал и которым он одарил искусство, предназначили его к этой миссии. Он не
был исключительно религиозным живописцем, ни творцом фантастических драм и
живописных снов, ни символистом. Под его кистью чудо кажется совершившимся -
так много он вкладывал в него глубоких, чисто человеческих чувств. Он не
оставляет места сомнению в том, что он изображал. Мир, созданный его
воображением, так натурален, что мы верим в него так же легко, как в
существование красивой дамы на какой-нибудь картине его соотечественника -
Метсю или Терборха - сидящей за столом и подносящей к устам сочный плод,
который она только что взяла с серебряной или раззолоченной тарелки.