Борис Парамонов. Конец стиля -
10 >
"прирожденная заслуга". Впрочем, чтобы быть красивой, надо страдать, и
поэты страдают -- пыхтят над строчкой.
Творчество при таком понимании
демистифицируется, любая жизнедеятельность, требующая усилий, становится
ему равна. Но это и есть постмодернизм и демократия. И это поняли современные
художники, видящие в классике не вечные образцы, а повод для пародии. Пародия
возникает в осознании условности, временности так называемых вечных достижений.
Это не убиение классики, но остраненное ее оживление. Гандлевский пишет
онегинской строфой стихотворение о водке -- тем самым заставляя ее работать,
выводит ее из музея, возвращает стихам, в том числе пушкинским, их игровой
характер. Все стихи шуточные, сказала молодая и умная Ахматова. Потом она
постарела и стала писать серьезно. Результат ужасен -- "Реквием".
Постмодернизм
(а с ним и демократия) восторжествует в России окончательно, когда кто-нибудь
догадается спародировать ахматовский "Реквием". Он и сам уже пародиен:
"ни день,
12 Борис Парамонов
когда пришла гроза, ни час
тюремного свиданья". Гроза здесь та, что в начале мая, а свиданье должно
быть "заветным". Нельзя писать ямбические романсы об опыте большевизма.
Нельзя писать длинные, толстые, уютные романы о шарашках и раковых палатах
-- потому что читать их надо лежа на кушетке.
Стихи после Освенцима возможны,
но если будет выведен в иной семантический план сам Освенцим. И это уже
делается -- "Отпуск в Дахау" В. Сорокина. Пример показал Пазолини своим
"Сало": взять фашистскую пыточную камеру как снимок собственной души. Почему
"Двенадцать" великая вещь? Потому что Блок на стороне разбойников, и самого
Христа поставил на их сторону. Это значит -- я разбойник, я Муссолини и
Гитлер (а не какая-то там "Эмма"). То же пишет Томас Манн: и в "Брате Гитлере"
(прикрываясь иронией), и прямым текстом в "Докторе Фаусту-се". Гитлер --
художник, эстетствующий конструктор, вот в чем урок XX века, вот в чем
урок Освенцима: невозможно искусство как жесткая конструкция, как
шкловскианская