Борис Парамонов. Конец стиля -
17 >
способе обновленного переживания бытия, каковое переживание вообще объявляется
целью искусства; но тогда получается, что искусство -- это для импотентов,
живой человек сменит не книгу, а женщину. "Читать взасос" -- что-то в этом
образе есть не вовсе бравое. Говорил же Фрейд, что искусство это легкий
наркотик. Еще спасает теорию учение об эволюции художественных форм, о
смене стилей; но это ведет опять же к тому, что литература как целое первичнее
писателей, что литературная эволюция безлична. Пример самого Шкловского
показывает приоритетность его как человека. Шкловский-любовник Эльзы важнее
Шкловского-автора "200". Вот что такое постмодернизм, и я не могу сейчас
придумать другого примера, более четко представляющего проблему. Шкловский
перечеркнул настоящее письмо Эльзы красными чернилами, потому что ему нужно
было донести до сознания читателей условность
18 Борис Парамонов
"Али": никакой несчастной
любви там не было, несчастная любовь потребовалась для книги, а книга внушала,
что несчастная любовь лучше счастливой, а Берлин хуже Москвы. Приехав же
в Москву, Шкловский написал: "живу тускло, как в презервативе" ("Третья
фабрика"): ему, видите ли, не давали творчески излиться. В горизонт эстета
как-то не входит, что прожить девяносто с лишним лет, ни разу не сев в
тюрьму, важнее всяких книг. Демократия как культура осуществляет такие
возможности. Люди в России остаются внутренне чуждыми демократии, поскольку
они не понимают предпочтительности такого положения писанию хороших книг.
Русская нынешняя интеллигенция внутренне недемократична, поскольку она
продолжает любить хорошие книги больше хорошей жизни. Русскую жизнь изуродовали
хорошие книги, для меня это даже не аксиома, а тысячекратно доказанная
теорема, не априори, но апостериори. Тот же Шкловский в том же "Zoo" превратил
людей в метафоры, то есть искалечил их, отбил Венере руки. Это модель
тоталитаризма:
произведение искусства как замкнутая в себе целостность, как до конца
организованный