Борис Парамонов. Конец стиля -
22 >
ляются вообще эротические образы. В общем оно действует
не только в искусстве. Вот поэтому Шкловскому и понравились "революция и
фронт". В "Сентиментальном путешествии" он описывает
революционный быт: Люся встала и затапливает печку документами из Цент-
рального банка. Из длинной трубы, как из ноздрей ку-
рильщика, подымаются тоненькие гадины дыма. Встаешь, вступаешь в валенки и лезешь на лестницу
замазывать дырки. Каждый день. Лестницу из комнаты не выносишь. А печника не дозовешься. Он в городе самый нужный
человек. Город отепляется. Все решили жить... Хорошо жить и мордой ощущать дорогу жизни. Сладок последний кусок сахара. Отдельно завернутый
в бумажку. Хороша любовь. А за стенами пропасть, и автомобили, и вьюга зимой.
А мы плывем своим плотом. И как последняя искра в пепле, пет, не в пепле, как
темное каменноугольное пламя. А тут То-ло-нен. Одно слово -- Финляндия. Финляндия не интересна потому, что жизнь в ней авто-
матизирована, ничего не происходит, точнее -- не ощуща-
ется. А социализм -- в революции -- был интересен, как
путешествие в ковчеге. Об этом Шкловский пишет в статье
"Десять лет". И это не потому, что несколько лет сущест-
вовала эфемерная эстетическая свобода, а потому что у
кариатид Эрмитажа играли в городки, а из торцов Дворцовой
площади прорастала трава. Город "остранялся". Даже классик Ходасевич признавал, что Петербург стал
тогда еще прекраснее -- в начавшемся моменте тления. То
же писал Эренбург в "Тринадцати трубках": "Заштатная
столица была величественна и прекрасна". Он же цитирует,
в мемуарах, стихи серапионовой сестры Елизаветы Полон-
ской -- о впервые почувствованной ценности крох бытия --
хлеба, дров: ср. выше у Шкловского. 34 Борис Парамонов