Борис Парамонов. Конец стиля -
23 >
Революция и война были способами
остранения как не
эстетического уже, а социального
действия. Чтобы почув-
ствовать войну, нужен реальный
страх, реальная война.
Есть лагерное выражение:
научить свободу любить. Для
этого нужен -- лагерь.
Вот почему мировоззрение
Шкловского, скрывающееся
за методом формального литературоведения,
можно назвать
(не эстетизмом уже, а)
трагедийным гедонизмом.
Это форма, вариант ницшеанства.
(Можно вспомнить и
Кьеркегора, отождествлявшего
эстетическую форму созна-
ния с чувственным экстремизмом.)
Получается, что Шкловский
не так уж далеко отстоит
от какого-нибудь теургического
Вячеслава Иванова. Футу-
ристическая революция отнюдь
не была разрывом с совре-
менной ей традицией, -- она
только по-другому ее форму-
лировала.
Остраненно.
2
"Младоформалист" Л. Я. Гинзбург
пишет ("Человек за
письменным столом"):
Опоязовское течение в
широком смысле (гораздо более
широком, чем опоязовцы
и их ученики) было частью
антисимволистской реакции
(от футуристов и акмеистов
до обериутов) на культуру
начала века. Как и вся про-
тивосимволистская реакция,
формализм многому учился
и научился у символистов.
Формализм быстро и в основном
изнутри распался как
догма, но как фермент он продолжал
работать впрок. Эпохален
формализм еще тем, что в своей
склонности к аналитическому
разъятию он был неузнан-
ным двойником исторического
и социологического анали-
за. Антиподом и двойником
-- что как-то увязывалось в
большом культурном развороте.
"Исторический и социологический
анализ" -- это попро-
сту марксизм. Но двойничество
не только в совпадающей
редуктивистской установке,
оно еще и в позитивной, стро-
ительной программе -- в том
"конструктивизме", который
выступает общим стилевым
знаменателем политики как