Борис Парамонов. Конец стиля -
26 >
37
Будетляне, писал Шкловский,
осознали в искусстве ра-
боту веков: увидели в нем
элементарный чувственный жест,
радостное переживание.
Шкловский знал Фрейда и часто
ссылался на него, но
одну его страницу пропустил
незамеченной: где тот говорит,
что дикари, вынужденные
иногда работать, ритмизируют
физические усилия в лад
произносимыми эротическими сло-
вами.
Этому не противоречит учение
Шкловского о художест-
венной речи как затрудненной,
задержанной. Все это не
более чем "пытка задержанным
наслаждением" (формула
из "Теории прозы").
В любви, как и в теории литературы,
Шкловский был,
по словам Эльзы Триоле,
специалистом (мемуары А. Чуда-
кова).
3
Было бы последним делом разговор
о Шкловском свести
к его индивидуальной, хотя
и незаурядной, психологии.
Большой человек тем и отличен,
что представителен, ти-
пичен. Шкловский, субъективно
переживая как бы пора-
жение, писал, что нужно
делать не историю, а биографию.
Но он и делал историю своей
биографией. Его биография
моделировала громадный исторический
сдвиг.
Он -- победитель, победу которого
не сознают, вроде
Барклая.
Внимание, а похоже, что и
любовь Шкловского к Роза-
нову не случайны. Он взял
у Розанова и по-своему выразил
его тему о наступлении мировой
эпохи нерепрессивной
культуры. В его,
Шкловского, конкретном деле это было
десублимацией искусства.
Все учение об остранении можно
свести к этому: не идеальные
образы создают искусство, а
углубляет и утончает чувственный
опыт.
Как всегда, новое оказалось
хорошо забытым старым.
Запахло "Сатириконом" и
пирами Тримальхиона. Сюда хо-
рошо подверстывается кьеркегоровский
Нерон.
Мне рассказывал один москвич,
хитростью проникший
в просмотровый зал, где
начальство принимало "Сатирикон"
Феллини, что у номенклатурщиков
сложилось твердое впе-
чатление, будто этот фильм
-- вариант "Сладкой жизни" и