Борис Парамонов. Конец стиля -
4 >
и демократия не считает себя вправе предъявлять ему дальнейшие -- культурные
-- требования, вырабатывать в нем нормальное, нормативное "я". Фактичность
и есть ценность, это данное, а не заданное, наличествующее, а не долженствующее
быть. Задание демократии как культуры оказывается чисто количественным
-- физическое приращение, возрастание бытия, "восстание масс".
При этом, однако, выясняется,
что физический человек демократии, обнажаясь и заголяясь, отнюдь не
"разлагается"
в моральном смысле, что это как раз живой человек, а не труп "Бобка". Не
произошло ничего страшного, все остались живы, лицо человека не редуцирована
его дето-родными органами, страхи Достоевского были иллюзорны: совсем не
обязательно умереть, чтобы говорить о "последнем". Жизнь, наоборот, обрела
некую необходимую физиологическую глубину, вроде той, что демонстрировал
Ганс Касторп Клавдии Шоша на рождественском вечере в Берг-гофе. Жизнь
"остранилась"
-- и стала ощутимее. Для этого нынешнему человеку, в отличие от Касторпа,
не надо даже переходить на французский язык. Язык вообще подменяется
элементарным
жестом, хватательным движением руки, как у Гегеля в том же примере. Это
и есть победа визуального начала над словесным в постмодернизме.
В России, как во всякой провинции,
увлекаются модой -- и до сих пор не заметили, что моды нынче не бывает:
как
7 Конец стиля
общеобязательной установки,
как нормы и стиля. Мода -- это для бедных, как супермаркет. То, что на Западе
называют модой, это всегда и только единичное самовыражение, предельная
индивидуация. Существуют мода и стиль в субкультурах, и они необходимо
партикулярны, отнюдь не универсальны, а это уже вызов стилю как
общеобязательному
культурному требованию. Мода это то, что "к лицу", а лицо единично. Именно
так: не норма как универсальный закон, не Единое, а единичное. Сегодняшние
эстеты давно уже догадались о смерти моды, да и самого стиля как единой
культурной нормы. Ибо стиль порабощает, сглаживает единичное как не идущую