Михаил Ямпольский. Беспамятство как исток (Читая Хармса) -
52 >
развертыванию персонифицированного понятия через структуру повторов.
Хармсовский случай в какой-то мере иллюстрирует риффатеровскую теорию. Ведь
он весь построен на повторном эксплицировании смысла изначальной, телесной,
персонифицированной аллегории.
Но Хармс идет в своем следовании законам правдоподобия слишком далеко.
Структура повтора, неотделимая от правдоподобия, превращается им в
бесконечно развертывающийся повтор смерти. Сема не устает беспрерывно
разворачиваться в однообразный сюжет. И само это повторение начинает в
какой-то момент разрушать правдоподобие.
Но, что еще важнее, способ смерти, придуманный Хармсом, нарушает
принцип повторения и вступает в противоречие с требованиями правдоподобия.
Выпадение из окна никак не входит в семантический ареал "старухи". Выходит,
что, убивая старух "сериально", повторяя смерть, Хармс постоянно нарушает
принцип повторения. Смысл эксплицируется и саморазрушается одновременно.
Конфуз Раскольникова или Германия состоял в том, что они убили старуху.
Старуху нельзя убить, она должна умереть сама, так сказать,
"естественной смертью". Умирание настолько вписывается в существо старческой
жизни, что сама смерть может оказаться нарушением рутины умирания, странным
"случаем" смерти, нарушающим закономерность умирания. У Бориса Пильняка есть
рассказ "Смерти" (1915) об умирании столетнего старца, который уже давно
лишился любых чувств и мыслей:
Он ни о чем не думает. И нет у него ощущений. То место, что он
занимает, что занимает его тело, похоже на большой, темный, пустой ларь, в
котором нет ничего34.
На этом фоне смерть -- хоть какое-то наполнение бесконечной
повторяемости умирания.
Старухи умирают в комнате. Случай такой смерти не в самом событии, а в
том, где и когда старухе заблагорассудилось умереть. В "Старухе" Хармса сама
смерть посетительницы не вызывает никаких эмоций, только факт ее смерти в
комнате рассказчика: