Михаил Ямпольский. Беспамятство как исток (Читая Хармса) -
74 >
eye. But all such rules, love's magic can undo, Here you see me, and I am
you30.
Вначале Донн восхваляет стекло, которое столь же прозрачно и
откровенно, как он сам. Эта полнейшая проницаемость, прозрачность окна
парадоксально позволяет ему быть зеркалом. Адресат послания видит себя в
окне потому, что видит в нем поэта, чью душу она заполняет. Надпись, однако,
меняет ситуацию. Она не прозрачна, она работает как амальгама, та самая
амальгама, о которой упоминал Андрей Белый. Таким образом, нарушая
прозрачность, она меняет систему рефлексии. Теперь, глядя в окно,
возлюбленная вновь видит поэта, но уже непроницаемого до конца, не
расстворяющегося в ее собственном облике. Поэт, однако, вновь превращается в
его возлюбленную, но происходит это иначе. Из-за того, что буквы частично
разрушили прозрачность стекла, в нем проступает уже не образ возлюбленной,
запечатленный в душе поэта, а собственное имя поэта. Поэт становится
видимым. При этом ситуация зеркальности разрушена не до конца, она
"дефигурирована". Возлюбленная смотрит в зеркало и видит в нем себя как
поэта. Таким образом, в иной семиотической ситуации она вновь оказывается
существом поэта, только полюса на сей раз поменялись местами -- поэт стал
возлюбленной.
Зеркальность, описанная Донном, построена не на прямом отражении, а на
стирании одного лица другим. И надпись, вписанная в окно, функционирует
именно как механизм дефигурации, разрушающей прозрачность структуры,
сходство отражения. Дефигурация основывается не на сходстве, а на различии.
Слово выступает как отражение, как подмена иконического образа. Существенно,
что стихотворение Донна соотнесено с расставанием, а следовательно, и с
памятью/забыванием. Надпись на окне как бы сохраняет память, вгра-вировывает
имя в поле зрения, но одновременно уничтожает прозрачность, стирает,
замутняет.
Нечто сходное выразил Гельдерлин в конце "Патмоса", где возникает образ