Михаил Ямпольский. Беспамятство как исток (Читая Хармса) -
88 >
идеальной экзистенциальной формы". В пределе речь идет о повествовании, в
которое вписана смерть:
Псевдонимия была бы невозможна без нового понимания смерти.
Действительно, разве не об этом говорит запрет Киркегора на произнесение
собственного имени: имя не может быть произнесено, поскольку оно принадлежит
экзистенциальному переживанию события, где не существует субъекта
переживания. Поэтому знак смерти есть знак, который относим к субъекту,
вступающему в экзистенциальные измерения события, и смерть более не
понимается как "конец всего", но как знак, указывающий на возможность
перехода в иную интенсивность жизни. Киркегор говорит об "идеальности"
смерти...45
У Хармса перестановки букв, смена псевдонимов, чехарда смертей его
персонажей и легкость их взаимозаменяемости, безусловно, взаимосвязаны.
Дефигурация -- это процедура, связанная со смертью, вписанной в текст, так
же как и установка Хармса на преодоление временного измерения текста, его
коллапсирование во вневременную точку. Морис Бланшо показал, до какой
степени писательский труд связан с опытом смерти. Писать -- значит
отказываться от себя, забываться, расстворяться в чужом, обрекать себя на
одиночество, в котором исключается временное измерение человеческого
существования46. Все это в той или иной мере проступает в практике забывания
(забывания себя) и работе "алфавитных машин", действующих как бы без воли
автора, вне его психики. Литературное событие, таким образом, не становится
событием индивидуального авторского сознания, но оказывается результатом
внешнего по отношению к нему функционирования вневременного пространства
амнезии. Псевдоним идеально выражает такое безличное функционирование
текста, в котором "мир" возникает через перебор элементов и тут же исчезает
вместе с субъектом.
8
Любопытно, между прочим, что основу ряда слов, которые как бы
автоматически ассоциируются с буквами, составляет чередование Р и М: Разум,