Михаил Ямпольский. Демон и Лабиринт -
25 >
голову и нового сочинителя: и барабан, и флейта, и какой-то отрывистый гул,
точный собачий лай" (Манн 1988: 151; Гоголь 1953, т. 5: 312).
Петух в данном случае являет такое же тело, как тело комедиантствующего
автора Он совершенно бессознателен, в его поведении нет никакой
экспрессивности, потому что ему нечего выражать, он чистая физиология,
сведенная к механике ("кузнечный мех"). Это механическое тело как будто
что-то имитирует -- музыкальные инструменты, собачий лай, -- но имитатором
оно не является. Тело Петуха имитирует референциальность, в
действительности, конечно, не отсылая ни к собачьему лаю, ни к барабану и
флейте. Еда и связанные с ней физиологические ужимки также не экспрессивны
Мы имеем дело не со знаками, отсылающими к какому-то внутреннему
"содержанию", но с телесными знаками, отсылающими к самой же физиологии и
механике тела. Речь, по существу, идет о регрессии таких тел на чисто
моторный, бессознательный уровень поведения, пробуждающий у читателя
"физиогномические восприя-
22
тие" и создающий эффект одушевленности и неодушевленности одновременно.
Звуковое минирование в данном случае превращается в нечто механическое,
внешне-телесное. В пределе даже воображаемое тело рассказчика может
превратиться в машину. Гоголь, возникающий из конвульсий его сказа, -- это
по существу "машина-Гоголь" с программой своих уверток, с ограниченным
репертуаром телесной механики3. Показательно поэтому, что, по мнению
Эйхенбаума, его персонажи говорят языком, "которым могли бы говорить
марионетки"(Эйхенбаум 1969: 317). Машина исполнителя отражается в машинах
персонажей.
Когда Эйхенбаум определяет Гоголя как "исполнителя", а не как автора,
он как будто предполагает, что писатель воспроизводит некий предсуществующий
текст, а не создает новый. Такая ситуация имеет смысл лишь в контексте
телесного машинизма как генератора текста. Действительно, несмотря на