Поль Валери. Об искусстве -
10 >
глубочайшие языковые, идеальные и формальные рубежи, которые делают их
сопоставление беспредметным.
Двадцатый век создал в поэзии "несообщающиеся провинции", ограниченные
невиданными в прошлом веке национальными барьерами, и творчество Валери,
как, впрочем, и Элиота, не относилось к явлениям, помогавшим национальной
поэзии развиваться к слиянию в единую мировую. Наоборот, оно утверждало
непроницаемость собственного поэтического мира. Немногочисленные переводы
стихотворений Валери на русский язык мало говорят о природе его поэзии.
Причину этого попять нетрудно.
Русской поэзии, даже на ее модернистском этапе, не было свойственно
углубление в дебри квазиклассического сопряжения звучаний и смыслов,
отличавшего опыты Валери. Подобные крайности интеллектуализма в лирике,
сугубо французские по традиции и методу, чужды духу нашего языка и эволюции
русской поэзии -- при всем том, что и она в свое время пережила немало
удивительных превращений, подчас болезненных, на недолгом историческом
отрезке жизни чуть ли не одного поколения -- от Белого и Хлебникова до
Цветаевой и Пастернака.
Если искать в русских стихах подобие поэтического строя Валери
(точнее, его цикла "Чар"), то следует, пожалуй, вспомнить одно стихотворение
О. Мандельштама, правда стоящее особняком в творчестве этого поэта, -- его
мажорную и призрачную "Грифельную оду" (1923):
Звезда с звездой -- могучий стык,
Кремнистый путь из старой песни,
Кремня и воздуха язык,
Кремень с водой, с подковой перстень...
Ломаю ночь, горящий мел,
Для твердой записи мгновенной.
Меняю шум на пенье стрел,
Меняю строй на стрепет гневный...
Здесь не прямое соответствие и тем более не влияние, а именно подобие
-- совпадение исторической фазы, созвучие своенравной разрушительной работы
слова, идущей сходными путями на двух разных меридианах. В обоих случаях,
однако, эта роковая отрицательная работа включала в себя моменты сохранения