Поль Валери. Об искусстве -
15 >
свободы "дилетантства", которую всегда высоко ценил писатель. Вольный,
ненарочитый характер его творчества содержал в себе глубокий смысл. В нем
был заложен солидный потенциал полемики против литературы модернизма, ее
позы и ходячих мифологических схем.
Первым среди ее обязательных мифов был миф о страдальце-новаторе в
терновом венце, непонятом гении, гонимом тупой и враждебной средой. Эта
ситуация уходила корнями в "героическую" эпоху "проклятых" художников --
Бодлера, Верлена, Рембо, Ван Гога. Но она подверглась девальвации уже в
начале нового века, на переломе от декадентства к авангардизму. Современник
этих событий, Валери был свидетелем превращения трагической ситуации в
условную формулу, в разменную монету успеха с отчеканенным па ней софизмом:
"Все, что отвергнуто, достойно восхищения". Эта принудительная обратная
логика, возведенная в эстетический принцип, послужила для оправдания многих
разломов и сдвигов в литературе и искусстве Запада в течение всей первой
половины XX века.
Валери отказывался подчиняться этой автоматической символике
модернизма, сулившей спасение и славу ценою тотального разрыва с прошлым и
жестокого конфликта с нормальными, очеловеченными формами художественного
сознания. Ради спасения в себе художника он уже в юности предпочел надолго
отказаться от литературы как профессии. Рано наступивший кризис
самоотрицания не заставил его превратить личную горечь разочарования и свою
внутреннюю коллизию в витрину чудес на потребу публике зевак и пресыщенных
снобов.
Поза непонятого гения претила ему; он не мог не видеть, что как
профессия такая поза смешна. Он не из самодовольства скорбел о неустройстве
среди культуры, о потрясениях современной цивилизации. Раззолоченный мундир
академика он избрал не из слепого тщеславия, а с открытыми глазами, желая
отгородиться не от тревог современности, а от враждебной и неприемлемой для
его сознания стихии произвола и культурного одичания, неотделимой от