Поль Валери. Об искусстве -
16 >
деградации искусства его времени. Непонимание этого поворота мысли Валери
было подчас источником предвзятых обвинений, вроде тех, -- в "капитальной
заурядности мыслей" и "непроницаемости к новизне идей", -- какими критик А.
Эфрос в 30-е годы награждал нашего писателя за его академические лавры.
Между тем ничто не было, по существу, более чуждо его натуре, чем жажда
почестей и знаков внимания, которыми он щедро был награжден. Среди
французских литераторов, согретых официальной славой, едва ли можно было
найти в то время человека более скромного, бескорыстного, сдержанного и
требовательного к самому себе, более чуждавшегося даже тени
самоудовлетворенности, апломба и писательского высокомерия. Ни духовно, пи
материально Валери не принадлежал к уже мощной в его время фаланге
артистической богемы.
Конечно, в позиции Валери была очевидная односторонность, ее нельзя
назвать сильной, по было бы неверным вообще отрицать за ней всякое
преимущество. Пример высокой честности и личного достоинства, он мог
обманываться в эстетических и философских позициях, мог поддаваться в
железный век иллюзиям либерализма, но не мог изменить своему
гуманистическому призванию, своему гражданскому бескорыстию.
Тяжелыми были его последние годы в период нацистской оккупации
Франции, все фазы которой он по воле обстоятельств пережил на родине. Хотя
и сравнительно далекий от активного движения Сопротивления, он пронес
незапятнанными через испытания тех лет свою репутацию писателя и совесть
антифашиста. Не забыты и прямые акты гражданского мужества Валери. В 1940
году в оккупированном Париже на заседании Французской Академии он первым
предложил отклонить похвальную резолюцию Петэну. Полгода спустя, также на
заседании Академии, он публично произнес слово памяти философа Анри Бергсона
-- жертвы позорных нацистских гонений.
С начала 1942 года Валери входил в Национальный комитет писателей --