Поль Валери. Об искусстве -
72 >
одну миндалину.
Что же делать среди стольких отречений, когда у тебя пет ничего, кроме
желаний, и вместе с тем ты опьянен интеллектуальной жаждой и гордостью?
Обольщать себя надеждами? Привить себе некоторую литературную горячку?
Лелеять ее исступление?
Я страстно искал красивой темы. Но как этого мало перед бумагой!
Великая жажда, конечно, чревата сама по себе сверкающими видениями;
она воздействует на какие-то скрытые субстанции, как невидимый свет на
богемское стекло, богатое окисью урана; она освещает все, чего касается,
она заставляет бриллиантами светиться кувшины, она придает опаловый блеск
графинам... Но те напитки, которые она рождает, обладают только видимостью
правдоподобия. Я же считал всегда, и считаю посейчас, недостойным писать из
энтузиазма. Энтузиазм -- не есть душевное состояние писателя 6.
Как бы ни было велико могущество огня, оно становится полезным и
движущим только благодаря машине, в которую его вводит искусство; нужно,
чтобы хорошо размещенные преграды затрудняли его полное рассеяние и чтобы
задержка, удачно противопоставленная неумолимому восстановлению равновесия,
дала возможность кое-что спасти от бесполезного охлаждения жара.
Когда дело идет о речи, автор, обдумывающий ее, начинает чувствовать
себя одновременно и источником, и инженером, и регулятором:
одно в нем
является возбудителем, другое предусматривает, сочетает, умеряет,
откидывает; третье -- логика и память -- устанавливает факты, охраняет
связи, обеспечивает известную длительность искомого, желаемую
совокупность.
Писать -- это значит настолько крепко и настолько точно, насколько
это
в наших силах, создавать такой механизм языка, при помощи которого разряд
возбужденной мысли в состоянии одолевать реальные сопротивления, а
это
требует от писателя, чтобы он раздвоился наперекор себе. И именно в этом
исключительном смысле человек в целом становится автором. Все остальное не