Поль Валери. Об искусстве -
78 >
Но Леонардо, от искания к исканию, с чрезвычайной простотой становится
все более замечательным наездником собственной своей натуры; он бесконечно
подымает свои мысли, совершенствует взгляды, развивает действия; он
приучает и ту и другую руку к точнейшему рисунку; он распускает и собирает
все вновь, он устанавливает соответствие своих желаний с возможностями,
продвигает исследующую мысль в искусство и сохраняет свое изящество...
Такой свободный ум доходит в своем движении до неожиданных положений и
поражает нас наподобие танцовщицы, которая принимает и сохраняет некоторое
время положение полнейшей неустойчивости. Его независимость шокирует наши
инстинкты и издевается над нашими желаниями. Трудно себе представить
что-либо более свободное, то есть менее человеческое, чем его суждения о
любви и смерти. Он позволяет нам догадываться о них по отдельным отрывкам в
его тетрадях.
11*
"Любовь в своем исступлении (так приблизительно говорит он) настолько
безобразна, что человеческая pa са погибла бы -- la natura si perderebbe,
-- если бы те, которые занимаются ею, могли узреть себя". Это презрение он
подтверждает многими рисунками, ибо полнота презрения к известным вещам
наступает тогда, когда можно длительно глядеть на них. И вот он рисует,
здесь и там, эти анатомические сочетания, ужасающие разрезы полового акта.
Эротическая машина его интересует, ибо животная механика является его
излюбленной областью; но борющиеся до пота и задыхания opranti *, чудовища
противоположных мускулатур, превращение в животных, -- это вызывает в нем
словно бы только отвращение и презрение.
* Действующие, работающие, творящие (староитал. ).
Его суждение о смерти можно извлечь из весьма небольшого отрывка
античной полноты и простоты, который, вероятно, должен был стать частью
вступления к трактату, так и оставшемуся неоконченным, о Человеческом Теле.
Этот человек, который вскрыл десять трупов, чтобы проследить за
