Поль Валери. Об искусстве -
85 >
То были невидимые в прозрачности своих жизней одиночки, успевшие
познать раньше других. Мне представлялось, что они удваивали, утраивали,
умножали в неизвестности своей каждую знаменитую личность, -- презрительно
не желая раскрыть свои возможности и своеобразные достижения. Они не
согласились бы, думалось мне, признать себя никем другим, как "кое-кем".
Эти мысли пришли мне в голову в октябре девяносто третьего года, в те
минуты досуга, когда мысль довольствуется одним лишь своим бытием.
Я перестал было уже об этом думать, когда неожиданно познакомился с г.
Тэстом. (Я размышляю сейчас о тех следах, которые оставляет человек в
маленьком пространстве, где он вращается. ) Еще до сближения с г. Тэстом
меня привлекло своеобразие его манер. Я изучил его глаза, его одежду,
малейшие глухие слова, обращенные к гарсону ресторана, где я его встречал.
Я спрашивал себя, чувствует ли он, что за ним наблюдают. Я быстро отводил
от него взгляд, но в свой черед ловил его взор на себе. Я брал газеты,
которые он только что читал; я мысленно повторял сдержанные движения,
которые он делал. Я заметил, что никто не обращал на него внимания.
Мне уже нечего было изучать в этой области, когда мы завязали
знакомство. Я встречал его только по ночам: однажды -- в каком-то публичном
доме; часто -- в театре. Мне говорили, что он живет еженедельными
незначительными операциями на бирже. Он столовался в небольшом ресторане на
улице Вивьен. Там он ел, как принимают слабительное, -- с такой же
готовностью.
Изредка он позволял себе где-нибудь в ином месте роскошь медленной и
тонкой трапезы.
Г-ну Тэсту было примерно лет сорок. Речь его была необычайно быстра,
голос глух. Все в нем было стерто -- глаза, руки. Но плечи он держал
по-военному, а шаг его изумлял размеренностью. Когда он говорил, он никогда
не подымал ни руки, ни пальца: он убил в себе марионетку. Он не улыбался,
не