Поль Валери. Об искусстве -
88 >
предусмотренным речью. Мне доводилось слышать, как он определял ту или иную
материальную вещь целой группой абстрактных слов и собственных имен.
Отвечать на то, что он говорил, было нечего. Он убивал вежливое
согласие. Разговор продолжался скачками, которые его не удивляли.
Если бы этот человек переменил объект своих скрытых размышлений, если
бы он повернул к миру строгое могущество своего ума, -- ничто не устояло бы
перед ним. Я сожалею, что говорю о нем так, как говорят о тех, из которых
создают памятники. Я ясно чувствую, что между "гением" и им лежит некоторое
количество слабостей. Он, такой подлинный, такой новый, такой далекий от
всякого обмана и всяких чудес, -- такой упорныйМой собственный энтузиазм
портит мне его...
Но как не увлечься человеком, который никогда не говорил ничего
туманного, который спокойно заявлял: "Я ценю в любой вещи только
легкость
или трудность ее постижения, ее выполнения. Я с крайней
тщательностью
измеряю их степень и удерживаю себя от увлечения ими... И какое мне дело до
того, что я уже достаточно знаю?.. "
Как не отдаться существу, которого ум, казалось, претворял для себя
одного все существующее и который умел решать все, что ему
предлагали? Я
угадывал этот умственный склад, ворошащий, смешивающий, видоизменяющий,
приводящий в связь, умеющий в широком поле своего познания отрезывать и
сбивать с пути, освещать, охлаждать одно, согревать другое, пускать ко дну,
возносить ввысь, давать имя тому, у чего имени нет, забывать то, что ему
хочется, -- усыплять или окрашивать одно и другое...
Я грубо упрощаю непроницаемые качества. Я не смею выразить всего, что
внушает мне мой объект. Логика останавливает меня. Но во мне самом, каждый
раз когда встает проблема Тэста, возникают любопытные образования.
Бывают дни, когда я вижу его очень ясно. Он предстает моим
воспоминаниям рядом со мной. Я вдыхаю дым наших сигар, я слушаю его, я